С.Л. Войцеховский

БОЕВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

(в сокращении)





Предисловие «Контрразведки»:

Войцеховский Сергей Львович (1900-1984) – участник Белого движения на Юге России, член Боевой организации генерала А.П. Кутепова. После разоблачения чекистской провокации «Трест» занимался общественной работой по защите интересов русской эмиграции в Польше. Был инициатором создания в Варшаве Русского Общественного Комитета (РОК), в котором работал до начала 2-й Мировой войны управляющим делами. После 2-й Мировой войны переехал в США. Работал в Толстовском фонде. Автор двух мемуарных книг и многих статей. Статья «Боевая организация» представляет собой доклад, прочитанный автором 30 января 1972 г. в Св. Серафимовском Фонде в Нью-Йорке. Впервые опубликовано в: «Русский Обще-Воинский Союз, Отдел в Северной Америке, Информация № 1 (21), август 1972 г., Нью-Йорк».





26 января 1930 года генерал-лейтенант Александр Павлович Кутепов вышел утром из своей парижской квартиры в церковь, но оттуда не вернулся. Встревоженная семья сообщала полиции его исчезновение.

Нашёлся свидетель, сообщивший, что он видел, как в автомобиль втолкнули человека, похожего на пропавшего без вести русского генерала, но проверить это показание не удалось.

Эмигранты не сомневались в том, что Кутепов стал жертвой советского преступления, но улик не было. Если французское правительство ими располагало, оно до сих пор молчит, но несть ничего тайного, что не стало бы явным.[…]

Летом 1965 года журнал «Москва» опубликовал «Мёртвую зыбь» – хвастливый рассказ Льва Никулина о чекистской провокации, направленной в двадцатых годах против русской эмиграции.

Никулин изобразил Кутепова непримиримым врагом советской власти, но об его трагической судьбе не сказал ни слова. Однако, 22 сентября 1965 года «Красная звезда» напечатала письмо генерал-полковника Шиманова, похвалившего автора «Мёртвой зыби» за то, что он «восстановил в памяти народа забытые, ранее оклеветанные бандой Берия имена честных и преданных родине чекистов».

«К сожалению, – прибавил Шиманов, – о некоторых погибших, потом реабилитированных товарищах сказано слишком мало… Отведены только две строчки организатору поимки Савинкова, чекисту Пузицкому, а комиссар государственной безопасности 2-го ранга Сергей Васильевич Пузицкий был участником гражданской войны, твёрдым большевиком-ленинцем, воспитанником Дзержинского. Он участвовал не только в поимке бандита Савинкова и в разгроме монархической организации «Трест», но и блестяще провёл операцию по аресту Кутепова и других белогвардейских организаторов и вдохновителей иностранной военной разведки и гражданской войны».

* * *


Кем был человек, ради которого чекисты пошли на риск этой – как выразился Шиманов – «операции» в столице иностранного государства?

Он был прославленным белым военачальником, но Москва знала, что вооружённая борьба не возобновится на русской территории в существовавшей тогда внутренней и внешней обстановке.

Он был принципиальным политиком и – как сказано в воспоминаниях князя С.Е. Трубецкого – «слишком трезвым практиком, чтобы придавать значение детально разработанным вне времени пространства программам будущего государственного России».

«Возрождённую Россию, – говорил он, – нужно строить, отнюдь не копируя старую, но и не обрывая исторической преемственности с лучшими традициями прошлого… Неизмеримо глубоки пережитые потрясения и социальные сдвиги».

Он был обаятельным и сильным. Это признавали даже люди, политически от него далёкие. Так, например, еврейский общественный деятель Г.Б. Слиозберг написал в 1934 году:

«Фигура Кутепова нам всем представляется легендарной. Его огромный организаторский талант, его абсолютное умение влиять на массы, всеобщее к нему уважение офицерского состава – всё это окружало имя Кутепова особым обаянием».

По мнению того же Слиозберга, Кутепов был вождём, способным «очистить Россию от наносного зла большевизма и восстановить порядок, укрепить новый режим, согласный с народной волей» (Генерал Кутепов, сборник статей, Париж, 1934. – Прим. автора).

Коммунисты это понимали. Знали они и то, что, говоря о потрясениях и сдвигах, Кутепов не хотел быть их пассивным наблюдателем.

«Не будем – сказал он в апреле 1929 года – предаваться оптимистическому фатализму и ждать, то всё свершится само собой… Лишь в борьбе обретём мы своё отечество».

Чекисты не сомневались в том, что этот призыв к активности не был пустой фразой. Именно поэтому они решили Кутепова уничтожить. Вероятно, в этом им помогли предатели-эмигранты – Скоблин, Плевицкая, Третьяков.

Охоту на Кутепова большевики начали за несколько лет до его похищения. Их орудием стала организация, которую Шиманов в «Красной звезде», назвал Трестом.

* * *

Словом “Трест”, в переписке с Кутеповым и другими эмигрантами, пользовались для конспиративного обозначения якобы существовавшего в Москве тайного Монархического Объединения России возглавлявшие эту – выражаясь чекистским языком – “легенду” советские агенты:

– бывший генерал-лейтенант императорской службы, профессор советской военной академии Андрей Медардович Зайончковский;

– бывший Российский военный агент в Черногории, генеал-майор Николай Михайлович Потапов;

– бывший директор департамента министерства путей сообщения, действительный тайный советник Александр Александрович Якушев.

Было ли это Объединение сразу создано, как “легенда” или состояло вначале из настоящих монархистов и стало ею после захвата руководства Якушевым и Потаповым, сказать трудно. Во всяком случае, с ноября 1921 года связь с эмигрантами оказалась в их руках.

Первым, под предлогом служебной командировки советского экспортного учреждения, за границей побывал Якушев. В Ревеле он встретился с Юрием Александровичем Артомоновым, которого знал до революции. Он рассказал ему, что в России существует тайная монархическая организация, возглавленная Зайончковским.

Артомонов был моложе Якушева. Он воспитывался в Александровском Лицее, в 1914 году добровольно поступил на военную службу, был произведён в офицеры, участвовал в Белом движении в рядах Северо-Западной Армии. Рассказ Якушева он сообщил в Берлин своему другу и однополчанину, князю Кириллу Александровичу Ширинскому-Шахматову.

Никулин утверждает, что чекисты это письмо перехватили и что Якушев, вернувшись в Москву, был немедленно арестован, но что Дзержинскому легко удалось уговорить его стать не только тайным, но и усердным сотрудником чекистов по борьбе с эмиграцией, которую он якобы возненавидел а её неосторожность. Мне эта версия кажется недостоверной. Я многократно видел Якушева. Он не казался человеком, испытавшим душевную драму. Я думаю теперь, что он был умным и ловким актёром. В письме Шиманова он назван “товарищем” и “чекистом”. Это позволяет предположить, что в Ревель он приехал по советскому заданию.

* * *

Через Артамонова Монархическое Объединение России, сокращённо называвшее себя МОР, установило связь с Высшим Монархическим Советом /…/

* * *

Можно спросить, почему Кутепов, посылая людей в Россию, воспользовался предложенной ему помощью МОР? Объяснение, мне кажется, в том, что первоначальная задача сводилась к разведке, к желанию узнать, чем стала страна после нескольких лет революции. Связь с тайной монархической организацией обеспечивала кутеповцам относительную безопасность. Из них двое (Мария Владиславовна Захарченко и Георгий Николаевич Радкович – Ред.) прожили в Москве долго.

Мария Владиславовна Захарченко, при первой встрече, казалась сдержанной и молчаливой. Знавшие лучше называли её смелой, волевой и охваченной жестокой ненавистью к большевикам.

На внешность она внимания не обращала, одевалась просто. К обветренному, загоревшему лицу косметика не прикасалась. Во всём облике было что-то твёрдое, мужское, но замужем она была дважды. Первый муж был убит на германском фронте, второй – в Белой Армии.

Георгий Николаевич Радкович стал офицером накануне революции, сражался с коммунистами в рядах Добровольческой Армии, был в Галлиполи. С Марией Владиславовной его сблизил «поход» в Россию, где они, до начала апреля 1927 года, пользовались покровительством МОР, торговали с лотка на одном из базаров и изредка возвращались в Париж или Гельсингфорс для доклада Кутепову о своих наблюдениях.

Общаясь с другими участниками Кутеповской организации, они ни разу не высказали подозрения в возможности советской провокации в МОР. Верили провокаторам мои друзья, верил и я.

Мы были молоды и воспитаны в традициях той России, для которой военный мундир был порукой чести. Мы не могли представить себе генералов Зайончковского или Потапова презренным орудием чекистов. Мы были, до известной степени, одурманены открывшейся перед нами возможностью лёгкой связи с Россией и благополучного оттуда возвращения.

В доверии к МОР нас укрепляло отношение генеральных штабов – финляндского и польского – к этой, как мы думали, тайной монархической организации. Мы сознавали себя не бедными, бесправными эмигрантами, а звеньями мощного подпольного центра на русской земле. Наша зашифрованная, прошнурованная и запечатанная переписка с Кутеповым и с МОР перевозилась в дипломатических вализах иностранными курьерами и – как теперь известно из воспоминаний бывшего польского офицера и дипломата Дриммера – не вскрывалась и не расшифровывалась. Ослепление финнов и поляков не оправдывает нашего, но оно его, отчасти, объясняет.

Обязывавшая нас конспирация облегчала наш кругозор, не допускала обсуждения и анализа того, что считалось строжайшей тайной. Посоветоваться нам было не с кем – это было бы нарушением. Мы были готовы на любую жертву, но, по сравнению с чекистами, были наивными детьми.

Кутепов был осторожнее, но мы этого тогда не знали.

* * *

В Москве Мария Владиславовна пришла к выводу, что советская власть укрепляется и что только террор может её поколебать. Кутепов это мнение разделял. Он придавал террору самодовлеющее значение и предполагал, что свершённые кутеповцами террористические акты вызовут в России – как он мне сказал – детонацию.

Когда Захарченко, с его согласия, сообщила Якушеву отношение Кутепова к террору, ответом был резкий отпор. Красной нитью в письмах Якушева Кутепову, в его разговорах с Артомоновым и мною проходила обращённая к эмигрантам просьба: ”Не мешайте нам вашим непрошенным вмешательством; мы накапливаем силы и свергнем советскую власть, когда будем, наконец, готовы”.

В начале июля 1926 года настал день, когда мне пришлось сообщить Кутепову категорический отказ МОР от террора. /…/ Вопрос был поставлен ребром. Развязка стала неизбежной.

* * *

Захарченко и Радкович знали в Москве участника МОР, называвшего себя фон Стауницом. Они даже были отданы под его попечение.

Якушев, в переписке с эмигрантами, называл его Касаткиным и министром финансов тайного монархического Объединения, но за границей, по понятной теперь причине, он не появлялся.

После финляндской встречи Кутепова с Потаповым, в апреле 1927 года, Стауниц внезапно сознался Марии Захарченко в том, что он, в действительности, латыш Опперпут, в своё время проникший, как советский агент, в савинковский Народный Союз Защиты Родины и Свободы.

Потрясённой этим признанием женщине он сказал, что МОР – чекистская «легенда», а Якушев, Потапов и скончавшийся в 1926 г. Зайончковский всегда были только исполнителями указаний ГПУ.

Он прибавил, что раскаялся в этом прошлом и хочет помочь находящимся в Москве кутеповцам, посоветовав им немедленное бегство за границу. В тот же день он и Захарченко двинулись в Финляндию, а Радкович и два его соратника – в Польшу. Советскую границу все перешли благополучно.

В Финляндии Опперпут повторил Кутепову, финнам и вызванным из Варшавы польским офицерам то, что он в Москве сказал Захарченко. Он напечатал свои разоблачения в финляндской прессе и в рижской газете «Сегодня». Он обратился к Кутепову с просьбой дать ему случай искупить вину перед эмиграцией участием в террористическом акте на советской территории. Вопреки совету тех, кто Опперпуту не поверил, Кутепов согласие дал.

* * *


В конце мая 1927 г. из Финляндии вышли в Россию две группы террористов. Первая состояла из Опперпута, Захарченко и молодого офицера Петерса. Её целью была Москва. Вторая – марковец-артиллерист Виктор Александрович Ларионов и бесстрашные юноши, Сергей Соловьёв и Дмитрий Мономахов – должна была совершить террористический акт в Петрограде.

«Каждый террорист – сказано в изданной позже в Москве народным комиссариатом по иностранным делам книге «Белогвардейский террор против СССР» (1928 г.) – был вооружён двумя револьверами, большим маузером, ручными гранатами, бомбами и другими взрывчатыми веществами… Ленинградская группа определённого объекта покушения не имела. Было предоставлено её усмотрению выбрать подходящее партийное или иное собрание. Московская группа должна была взорвать общежитие сотрудников ОГПУ на Лубянке. Условлено было лишь, что ленинградская группа должна действовать лишь тогда, когда в печати появятся сведения о взрыве в Москве».

Это требование Опперпута обрекало петроградскую группу на бездействие и давало чекистам неограниченный срок на его поимку. Но Ларионов не выдержал бездействия. Он и его друзья проникли 7 июня в здание партийного клуба на Мойке и забросали бомбами проходившее там собрание. По советским сведениям, двадцать шесть его участников были ранены, многие – тяжело. Пользуясь возникшей паникой, террористы скрылись и счастливо выбрались в Финляндию.

Для политбюро эта удача кутеповцев была не только неожиданной, но и страшной, потому что в тот же день в Варшаве был смертельно ранен советский полпред Войков, а вблизи польской границы – убит председатель Минского ГПУ Опанский, проезжавший по железнодорожному пути на открытой дрезине. Сделавшие это террористы обнаружены не были.

Судьбы московской группы сложилась трагически для Захарченко и Петерса, а судьба Опперпута окончательно не разгадана. В книге о «белогвардейском терроре» он не упомянут, словно никогда не существовал.

«Хотя ей, – сказано в этой книге о группе, – удалось подложить в дом № 3/6 по Малой Лубянке в Москве мелинитовую бомбу весом в четыре килограмма, последняя в ночь на 3 июня была обнаружена и, таким образом, бедствие было предотвращено».

Участники покушения – по этой советской версии – пытались уйти на Запад, но смерть Марии Владиславовны в перестрелке с облавой вблизи станции Дретунь и смерть Петерса в такой же перестрелке вблизи Смоленска описаны в книге подробно. Существуют документы и свидетельские показания, эту версию подтверждающие.

Однако, ГПУ, в своём сообщении, опубликованном в советской печати, назвало Опперпута Белым террористом и, даже больше, изобразило его смерть в месте и при обстоятельствах, полностью совпадающих с теми, которые народный комиссариат по иностранным делам увязал с судьбою Петерса. Возникло, поэтому, обоснованное мнение, что Опперпут вернулся из Финляндии в Россию не для участия в терроре, а для противодействия ему.

Осенью 1944 года, в Берлине, генерал В.В. Бискупский рассказал мне, что в годы германской оккупации Киева немцами был разоблачён и расстрелян советский подпольщик, называвший себя Александром Коваленко и бароном фон Мантейфелем, но оказавшийся чекистом Опперпутом.

* * *

После гибели Захарченко и Петерса, кутеповцы совершили в 1927 году ещё несколько походов в Россию, но это обошлось им дорого – организация потеряла, по меньшей мере, 80 процентов своего состава. Некоторые были захвачены большевиками и расстреляны. Другие были убиты с оружием в руках, в столкновениях с пограничной охраной или чекистами. На берегу Онежского озера, в окрестностях Петрозаводска, пал в перестрелке один из участников боевой вылазки Ларионова – Сергей Владимирович Болмасов.

Организация была обескровлена, но её последнее слово сказано не было. В следующем году Радкович и Мономахов дошли до Москвы. Из них первый, 6 июня, взорвал бомбу в бюро пропусков на Лубянке. Застигнутый погоней вблизи Подольска, он застрелился. Судьба Мономахова мне не известна.

Пришлось подумать о пополнении кадров. Нужны были и средства, которых у Кутепова всегда было мало. В 1929 году наметилась возможность их получения и, притом, не из иностранного, а из русского источника – из заграничных вкладов дореволюционной России. Страх большевиков перед возобновлением боевой активности кутеповцев мог ускорить парижское преступление чекистов.

* * *

Оглядываясь назад, можно спросить, нужны ли были жертвы, понесённые организацией? Были ли они оправданы немногими боевыми удачами?

Уцелевшие участники описанных мною событий могли сказать, что для них организация была политической школой. Она раскрыла им глаза на методы борьбы коммунистов с эмиграцией и часть этого опыта до сих пор не лишена значения, но, поднимая оружие против большевиков, кутеповцы думали не об этом. Их вели в бой другие побуждения. В иностранно литературе об этой эпохе существуют строки, посвящённые Георгию Николаевичу Радковичу. Их написал американец Павел Блэксток. Я их, в переводе с английского, повторю:

«Как и все остальные добровольцы – участники боевой организации генерала Кутепова, в течение нескольких лет проникавшие в СССР с разведывательными и террористическими заданиями, Георгий Радкович полностью отдавал себе отчёт в связанном с этим риском. Его жена и друзья уже лишились жизни в этих походах. Говоря беспристрастно, дело, которому он служил, было действительно безнадёжным, но тем, кого бы мы сегодня назвали истинно-верующими, нет нужды надеяться для того, чтобы что-либо предпринять. Когда он метнул свои бомбы и превратил развалины часть ненавистной главной квартиры тайной полиции, Радкович должен был испытать мгновение свершения и преображения, редко достигаемые обыкновенным человеком. Его безымянные соратники тоже заслужили место в храме славы испытавших поражение. Они не написали воспоминаний. Умирая, они не произносили речей, а история их забыла. Их эпитафией остался страдальческий голос одного из них:

– Для нас нет ни снисхождения, ни сострадания!»

Кутеповцы не ожидали ни наград, ни славы. Их единственным побуждением была любовь к поруганной России. Эту любовь они нам завещали.